Книги про деревню и любовь. Деревенские байки Жизнь в русской деревне рассказ для детей

Понравился рассказ про деревню Глеба Шульпякова, хочу предложить прочитать всем читателям нашего сайта «Свой домик в деревне».

Тема родная и знакомая — деревенская. Вопросы о деревенской жизни остаются спорными — и некоторые наши публикации тому подтверждение. Статьи опубликованы 2-3 года назад — и сейчас появляются свежие комментарии о том, что в деревне живут одни неудачники, или наоборот, только в деревне человек обретает смысл жизни и по-настоящему ощущает течение времени.

Кто-то соглашается на жизнь в глуши и получает удовольствие от прожитых минут вблизи природы, кто-то недоумевает, как можно пол жизни просидеть на огороде, не видя и не слыша никого вокруг, кроме соседки бабы Зины, или пьяницы Леньки, как у Шульпякова в рассказе.

Еще один интересный взгляд на деревенскую жизнь. Для подписчиков журнала будет доступна PDF версия рассказа «Моя счастливая деревня» на .

Приятного прочтения!

МОЯ СЧАСТЛИВАЯ ДЕРЕВНЯ

Современный человек не успевает за временем - декорации меняются быстрее, чем он привыкает к ним. Ни в памяти, ни в мыслях от этого времени ничего не остается. Прошлое пусто. Даже вещи исчезают из обихода, так и не состарившись. «Куда все исчезло? Зачем было?» Тоже лейтмотив жизни.

В ящике моего стола лежат зарядные устройства. Провода спутаны в клубок, видно, что адаптерами никто не пользуется. «Надо бы выбросить…» Чешу затылок. Но мне почему-то жалко. Я отдаю адаптеры сыну, он сооружает из них заправочные станции. Но жалость, жалость.

В прошлом году я купил избу в деревне.

«В глухомани, настоящую…» - рассказываю.

«Ну и где твоя “глухомань”? - Друзья мне не верят. - Кратово? Ильинка?»

Я показываю на карте: «За Волочком, в Тверской…»

Друзья кивают, но в гости почему-то не торопятся.

«Вы будете в Москве в это время?» - на том конце женский голос.

Я прикидываю в уме, считаю: «Нет, я буду в деревне. Давайте через неделю».

«О, у вас дом в деревне!» - трещит трубка.

«Как это хорошо - дом, природа. Я хотела бы…»

«Изба! - кричу. - Изба!»

Конец связи.

В прошлом году я купил избу в деревне. В нашей деревне нет мобильной связи, нигде и никакой. Правда, алкаш Леха (он же Ленька) утверждает, что одна палкабывает за избой Шлёпы. Я полдня ползаю вдоль стены, пропарываю гвоздем сапог. Чертыхаюсь - нет, не ловит.

Первое время ладонь машинально шарит по карману, однако на второй день о телефоне забыто. Я вспоминаю про трубку, когда пора выходить на связь. Телефон валяется в дровах у лежанки - наверное, выпал из кармана, когда я возился с печкой. С изумлением Робинзона разглядываю кнопки, мертвый экран.

Я пропадаю в деревне неделями, и связь мне все-таки требуется. Доложить своим, что жив-здоров, не голодаю и не мерзну. Что не был подвергнут нападению хищников, не утонул в болоте и не свалился в колодец, не покалечил себя топором или вилами, не угорел в бане и не подрался с Лехой-Ленькой.

«Главное, дождись, чтобы угли прогорели…»

«Ложный гриб на разрезе темнеет…»

«Воду кипяти…»

«Топор ночью в доме - на всякий случай…»

«Клади от мышей сверху камень…»

Наивные люди.

Мобильная связь есть на Сергейковской Горке, но там ловит чужой оператор. Мой ловит в сторону Фирово, но туда в слякоть плохая дорога - ее разбили лесовозами, когда вывозили ворованный лес. И вот спустя месяц я узнаю, что связь есть еще в одном месте. И что там работают все операторы.

В нашей деревне шесть изб, это практически хутор. Две семьи живут круглый год, одна съезжает на зиму в Волочек, в двух избах наездами тусуются дачники (я и еще один тип, известный старожил). Крайняя, Шлёпина, пустует.

– А где хозяин? - разглядываю через выбитые окна горы бутылок и рванины.

– Удавился, - безразлично отвечает Леха.

Еще есть лошадь Даша, корова, теленок и две собаки. Одна собака, Лехина, похожа на героя из мультфильма, такая же черная и осунувшаяся, с седыми проплешинами. Про себя я называю собаку «Волчок». Он сидит на привязи и выскакивает над забором, когда проходишь мимо - как черт из табакерки. А вторую зовут Ветка, она бегает свободно.

Через лес в деревню ведет проселок - от главной дороги, где кладбище. Погост, каких в любой области множество, полузаброшен. Кресты криво торчат из крапивы, в кустах поблескивает облупленная эмаль. Сквозь буйную, особой кладбищенской сочности зелень чернеет ржавчина. Куски кирпичной кладки, церковная ограда. Пейзаж вокруг под стать погосту. Первое время ощущение скудности, неброскости, глухости невероятно угнетает меня. Зачем я вообще сюда забрался? Но это впечатление, разумеется, мнимое. Чтобы ощутить подспудное, замкнутое в себе и на себе обаяние этих земель, несравнимое с картинными косогорами где-нибудь в Орловской области - или полями за Владимиром, - надо, чтобы человек забыл про пейзаж, не думал о нем. Ничего не ждал от него, не требовал. И тогда пейзаж сам откроется человеку.

Рельеф приземистый, стелящийся. Верхняя линия занижена - так выглядит невысоким сарай, заросший травой, или изба, наполовину ушедшая в землю. И возникает чувство неловкости; несоразмерности себя тому, что видишь; на фоне чего находишься. Лес непролазен и густ, настоящий бурелом. Облака идут настолько низко, что хочется пригнуть голову. Пейзажные линии пунктирны и нигде не сходятся. Ничего, что можно назвать картиной природы, не образуют. Такое ощущение, что сюда свалили выбракованные и разрозненныеэлементы других пейзажей. Да так и оставили.

В действительности это купол, крыша. Макушка огромного геологического колпака. Высшая точка Валдайской возвышенности (450 метров над уровнем) лежит в соседней деревне, то есть моя изба - страшно подумать - висит немного выше Останкинской башни. И тогда все видишь другими глазами. Все становится понятным, объяснимым. Ведь это бесконечный пологий спуск - вокруг тебя. Скат, по которому сползают леса и пригорки. Отсюда и вид, его характер - фрагментарный, как пейзаж в долине горного перевала. Ощущение высоты настигает внезапно. В точке, откуда рельеф выстреливает, как пружина. Таких мест немного, но они есть. Специально открыть их невозможно, хотя пару деревень на холмах с абсолютно гималайскими видами я знаю. Просто выбредаешь на край огромной пустоши и - раз! - покатились из-под ног валики холмов, раздвинулась ширма неба. Отъехал за горизонт задник, и огромная, с хребет сказочного кита, сцена открылась. И этого кита - с перелесками и деревнями на хребте - видно.

Кит, сцена, ширма - да. Но. Требовались конкретные ориентиры, зарубки. Засечки на местности, опознавательные знаки. Не проскочить поворот, не проехать развилку, не угодить в выбоину. Вот впереди римские руины Льнозавода - значит, скоро «проблемный участок дороги». А вот двухъярусная церковь, что от нее осталось (короб), - развилка. Заброшенный Дом культуры, от него через дорогу сельпо.

У дороги мелькает памятный крест, сваренный из арматуры.

– Шлёпу насмерть… - мрачно комментирует Леха-Ленька. - Машиной.

Я послушно давлю на сигнал.

За карьером поворот, где кладбище. Последний отрезок. Я вкатываюсь на едва заметную в темноте аллею, притормаживаю. Оглядываюсь. На кладбище две или три фигуры - бродят между могил, как сомнамбулы, приложив к щеке руку. Выключаю фары, неслышно возвращаюсь. Они разговаривают вполголоса, сами с собой. Их лица, подсвеченные странным голубым светом, мерцают в темноте, как медузы. Пожав плечами, разворачиваюсь. Всматриваюсь напоследок в кладбищенские сумерки - никого, стихло. Однако спустя минуту наверху, на дороге, раздается шорох. На шоссе из кустов выходит человек, потом другой. Третий. И молча расходятся.

Я машинально лезу за телефоном (невроз, знакомый каждому). Сигнал есть.

Изба есть механизм, усваивающий время. Так мне, во всяком случае, первые дни кажется. Естественное старение материала - то, как оседают венцы или замысловато тянется трещина - как уходит в землю валун, на котором крыльцо - как древесина становится камнем, куда уже не вобьешь гвозди, - во всем этом я вижу время, его равномерное, слой за слоем, откладывание в прошлое. Туда, откуда, как из годовых колец дерево, складывается настоящее и будущее.

К тому же Леха-Ленька, его алкогольные циклы - их амплитуда тоже поражает природным каким-то постоянством и предсказуемостью. Знать эту фазу в деревне мне крайне важно, ведь на Лехе в деревне электрика, дрова и лошадь. Эта фаза хорошо читается с первым снегом. Если следы ведут от избы к баньке, значит, сосед «выхаживается». Если снег протоптан к соседской избе - Леха на старте, но пару дней еще будет вязать лыко. Если следы в лес, Леха не пьет, торчит в лесу, рубит дрова.

Ну а если в деревне беспорядочно натоптано - как, например, сегодня - Леха на пике. В этот промежуток он не столько опасен, сколько назойлив. Чтобы избавиться от его общества, я всегда держу в багажнике пузырь дешевой водки и баклажку пива. Водку надо сунуть вечером, когда он подкатит к «барину» «с приездом». Она «прибьет» его на ночь. А пиво - на утро, поскольку с похмелюги он притащится обязательно, как только увидит дымок над крышей («Кто Леху поил?»). Досуг следующего вечера он, как правило, организовывает себе сам. То есть попросту исчезает из деревни.

Мой деревенский быт - незначительный, но докучный. Серьезных дел нет, но: натаскать и вымести, заткнуть и высушить, приподнять и подпереть, заменить и настроить, протопить - и так далее, далее.

Время в таких делах летит быстро. Вот соседка Таня в лес прошла мимо окон - а вот уже возвращается с полной корзиной. Только что улетучился с поля утренний туман, пористый и прозрачный - как с другого конца уже наползает густой вечерний. Но странное дело, это необременительное, быстрое время, наполненное незначительными мелочами - время, утекающее незаметно и безболезненно, - оставляет в тебе ощущение весомости, значимости. Никакими подвигами не отмеченное, оно не уходит в песок, не проходит даром - как то, городское время. А попадает прямиком в прошлое, в его подпол. Где и накапливается, и зреет.

И тут сосед говорит мне:

– Послушай Леху, сходи на кладбище!

(Во время запоя он переходит на третье лицо.)

– Леха плохого не посоветует.

Старый ватник стоит на спине колом, Леха похож на горбатого. В кармане у него булькает разведенный спирт, основное деревенское пойло.

– Че ты мучаешься!

Прикладывается, вытирает рот рукавом.

Тычет потухшей спичкой в сторону проселка.

В лесу темно, но когда проселок выходит на аллею, видно макушки сосен, выкрашенные закатом в рыжий. Эта аллея - береза-сосна, береза-сосна - «барская», ее высадили для прогулок через поле. Так, по крайней мере, говорит легенда. Поле давно заросло березовой рощей, от усадьбы остались четыре стены и пруд с ключами.

А старые деревья, кривые и корявые, стоят.

По дороге на кладбище мне нравится воображать, как хорошо продолжить аллею до нашего хутора. В деревне первое время люди вообще немного Маниловы, так что список неотложных планов у меня огромный. Например, мне обязательно надо:

Обустроить родник;

Сделать на речке купальню;

Приделать к избе веранду;

Поставить баню;

Залатать протекающую крышу (срочно!);

И построить на поле буддийскую ступу.

Чтобы залатать крышу, надо найти непьющего мужика, потому что у пьющего «нет времени» плюс «страхи» - на крышу он не полезет, побоится упасть (при том, что еще вчера этот человек сутки провалялся в канаве при ночных заморозках). И вот большая удача, спустя неделю разъездов непьющий найден. Это Фока, он же Володя, - мужик лет пятидесяти, живущий за Льнозаводом.

– Ендова! - радостно орет мне этот Фока, озирая крышу. - Ендова у тебя текуть, понял?

Я таращу глаза, но ничего не вижу. «Какие к черту ендова?»

Тогда Фока складывает «ендова» из газеты. Объясняет мне, как они устроены и что для их перекрытия надо перестилать скат всей крыши. Я слежу за его большими узловатыми пальцами, настоящими клешнями - это руки человека, который умеет держать инструмент.

Когда я приезжаю через неделю, Фока с парнишкой все перекрыли. Мы рассчитываемся. Складывая тысячные купюры в кошелек, Фока говорит, что собрался женится. И что немного нервничает.

– Молодая, из города. - Он смотрит в пол. - Попросила, чтобы купил в машину музыку…

Я желаю ему удачи.

Осенью я сажаю за домом сосенку. Ендова и сосенка - на этом моя маниловщина кончается. Больше ничего предпринимать не буду, ну их. Так на человека действует великая инерция деревенской жизни. Сила, накопленная веками, которая противится любому начинанию, если это начинание не имеет прямого отношения кнасущному, то есть к теплу и пище.

Однако баня просто необходима. К соседу не набегаешься, неловко - а поставить новый сруб баснословно дорого. Еще вариант, можно взять старую. Одна такая, заброшенная, есть в соседней деревне. И вот мы - я и Леха - едем.

На вид баня очень страшная. Вся в лепестках сажи (топили по-черному), кривая, со съехавшей набекрень крышей. Но Леха спокоен. Если поменять пару венцов, говорит он, и поставить новую печку, будет нормально.

– Чья баня? - спрашиваю на всякий случай.

– Шлёпина.

– Угорел в бане по пьяни.

На кладбище темно, над головой шумят березы.

Вытянув руку с трубкой, иду, как сапер, вдоль оград.

Ничего, ноль. Снова пусто.

Делаю шаг между травяных холмиков, огибаю одну могилу, вторую.

В трубке потрескивание, шорохи. Сигнал между заброшенным погостом истолицей вот-вот наладится. «Алло!» - наконец раздается на том конце. «Ал-ло!»

Через пятки, упертые в натопленную лежанку, тепло растекается по телу. Мухи проснулись, жужжат - значит, изба натоплена как надо, до утра хватит.

Я читаю «Философию общего дела» Николая Федорова.

«…призываются все люди к познанию себя сынами, внуками, потомками предков. И такое познание есть история, не знающая людей недостойных памяти….»

«…истинно мировая скорбь есть сокрушение о недостатке любви к отцам и об излишке любви к себе самим; это скорбь о падении мира, об удалении сына от отца, следствия от причины…»

«…единство без слияния, различие без розни есть точное определение “сознания” и “жизни”…»

«…если религия есть культ предков, или совокупная молитва всех живущих о всех умерших, то в настоящее время нет религии, ибо при церквах уже нет кладбищ, а на самих кладбищах царствует мерзость запустения…»

«…для кладбищ, как и для музеев, недостаточно быть только хранилищем, местом хранения…»

«…запустение кладбищ есть естественное следствие упадка родства и превращение его в гражданство… кто же должен заботиться о памятниках, кто должен возвратить сердца сынов отцам? Кто должен восстановить смысл памятников?»

«…для спасения кладбищ нужен переворот радикальный, нужно центр тяжести общества перенести на кладбище…»

Речь в книге густая, неразрывная - мысль рассеяна по каждой капсуле, вытащить цитату практически невозможно. Да и вне речи фраза выглядит нелепо, вздорно (что значит «перенести жизнь на кладбище»? Как вы себе это представляете?). Между тем, речь в «Философии» не оставляет сомнения в абсолютной, неоспоримой истинности. Завораживает именно это убеждение Федорова в собственной правоте. Не умозрительной, логической - а внутренней, личной. Как будто это вопрос его жизни и смерти, буквально.

Но почему этот вопрос не дает мне покоя тоже?

«Почему, - спрашиваю я себя, - когда стали переиздавать русскую философию, Николай Федоров прошел мимо меня? Почему я не заметил его?»

Я вспоминаю конец восьмидесятых, настоящий книжный бум. Толпы у лотков, очереди в магазинах. «Кого я читал тогда?»

Это был Бердяев - конечно. На газетной бумаге, в мягких обложках. Многотысячными тиражами, которых все равно не хватало. Я читал его как откровение, залпом.

«Так вот в какой стране я живу!» Задыхался от возбуждения.

«Вот какой у нее замысел!»

В отделах обмена книг (были такие при букинистах) Бердяева можно было выменять на Агату Кристи или Чейза. Прекрасно помню это ощущение - превращение воды в вино, ничто в золото. Или купить шальной экземпляр в газетном киоске на Пушкинской, где «Московские новости» (откровение в киоске, нормально).

Почему именно Бердяев? Почему сперва он, а после другие (Розанов, Лосев, Флоренский, Шпет)? Я объясняю это довольно просто - тем, что юноше требовалось обоснование страны, ее смысл. Юноше казалось, что связь с тойстраной сразу после распада Империи Зла восстановится. Что у меня появится великое прошлое - ведь то, что я учил в «Истории СССР-КПСС», прошлым я назвать никак не мог. Тогда мне казалось, что с падением СССР программа по реализации сверхзамысла страны, о котором говорил Бердяев, включится автоматически. Не может не включиться - после того, как они тут жили. Каких дров наломали.

А тут Федоров, музей на кладбищах. Сыны, отцы. Троица. Неурожаи. Слишком фантасмагорично - и вместе с тем уж очень обыденно, бытово. По сравнению с бердяевским-то волхованием о судьбах Родины, о сверхидеях. О миссии.

Но проходит четверть века, и круг - кто бы мог подумать! - замыкается. Страна погружается в привычный и потому не очень страшный сон. В серую партийную спячку, изредка прерываемую терактами и показательными судами. Олимпиадами и юбилеями. Пожарами и техногенными катастрофами. Сквозь наспех, легкими чернилами набросанный в 90-х текст «новой, свободной России» в людях старшего поколения все отчетливее проступают старые, вбитые в комсомольской юности догмы. Они то ярче, то тусклее, да. Но они есть, никуда не делись. Сохранились - там, на самом жестком из дисков нашего сознания. И ты с ужасом понимаешь, что ничего другого эти люди так и не приобрели - за все отпущенное время. Не поменяли, остались со своим недалеким прошлым. Предпочли его - будущему.

Давно забыты и Бердяев, и Розанов, и Флоренский. Нет иллюзий, что история может пойти в ту сторону, куда они показывали. Что русский европеизм возможен не только в отдельных умах, не исключительно на бумаге. Пророком оказался не Достоевский, а Чаадаев. Миссия невыполнима - нет ни объекта, ни субъекта этой миссии. Старый материал безвозвратно уничтожен, а новый видоизменен. Какая уж тут миссия? После всего, что случилось за последние десять лет, сомнений почти не осталось.

«Простите, отцы-философы, - не оправдали».

И вот однажды по дороге в деревню я заезжаю в Торжок. Я набираю продуктов, а заодно заглядываю в книжный, купить почитать (деревня возвращает наслаждение чтением). И вот в книжном мне случайно попадается томик Федорова. И я приезжаю в деревню, открываю книгу.

Боже мой, как все просто и правильно. Как точно - стоит поменять «кладбище» на «прошлое» («…для спасения прошлого нужен переворот радикальный, нужно центр тяжести общества перенести в прошлое…»).

«Где мое прошлое?» - спрашиваю себя.

«Кто наследует этот заброшенный погост и разрушенную церковь?»

«Льнозавод и Дом культуры?»

«Гнилые избы?»

«Кто наследник времени, когда все это стояло нетронутым?»

«А кто - когда было разрушено?»

«Какое прошлое брать за основу, за образец? За точку отсчета?»

Клубок вопросов кажется неразрешимым. Так вот откуда эта страсть - обнулять прошлое! Еще недавно я готов был объяснить этот феномен всеобщим российским пьянством (по принципу «вчерашнее лучше не вспоминать»). Но, боюсь, тут вещи посильнее русского пьянства.

И еще один вопрос: если это не наше кладбище - то где наше кладбище?

Я медленно возвращаюсь по аллее в деревню.

Деревья в небе обметаны звездами, за лесом стучит карьер, подчеркивая тишину, которая в этих местах - оглушающая.

Человек живет прошлым, говорю я себе. Причем буквально, бытово - прошлым как накопленным опытом. Ничего, кроме собственного опыта - то есть прошлого, - у человека просто нет. И этот опыт, это прошлое есть макет будущего, ведь каждый твой шаг во времени мотивирован этим опытом. Но точно так же живут и общества, и страны. Стоят цивилизации. Объявляя отношение к прошлому, ты показываешь расчетное будущее. То, чему берешься соответствовать дальше. Чего придерживаться.

Есть страны, где сносят памятники одной эпохи, чтобы поставить памятники другой, - бывшая советская Средняя Азия. И мне понятно, куда такая страна движется. В странах Европы каждый кирпич пронумерован, прошлое не сдвинешь - и тут тоже все ясно. Но что ждать от страны, прошлое которой в такомсостоянии? Полуразрушенное или недовосстановленное, не до конца уничтоженное или полузаброшенное, мерцающее - онооставляет прекрасную возможность: не отвечать за сегодня и завтра. Такое прошлое можно подминать под себя, трактовать так, как удобно - по ситуации. А что? Очень удобно, ноу-хау нашего времени. Федорову и не снилось.

Сознание живет памятью - ну, в том числе. Усилием обрести, восстановить прошлое. Это одна из высших форм его активности, способ существования. Способ самовоспроизведения. Особенно если рассматривать эту активность без эмоциональной нагрузки. Но отказаться от этой нагрузки - от эмоций, связанных с прошлым, - я тоже не могу. Не хочу, не желаю! Это - одна из форм моей душевной жизни, причем самая жизнетворная. Из тех, которые только и держат меня здесь, на поверхности. В жизни.

Можно обнулить прошлое, лишить память материала, а сознание - формы жизни. Можно вытеснить переживание любой потери, включая главную потерю - прошлого (или отцов, как сказал бы Федоров), позитивным раздражителем, лишь бы этот раздражитель поступал к потребителю бесперебойно, как это в потребительских обществах и бывает. И тогда не нужно будет никаких кладбищ, никакого прошлого. Но готов ли человек при здравом размышлении согласиться на это?

Федоров говорил: общая память о прошлом делает людей «едиными», но не «слитными», «различными», но не «розными». Между прочим, на этой гениальной по простоте идее стоят современные цивилизации. Но философ не мог предвидеть масштаба, охвата. Генетической катастрофы советских лет и послесоветского смешения народов. Великой миграции, обнулившей прошлое эллинов и иудеев и перемешавшей их. Что считает своим прошлым московский дворник из Туркмении? московский клерк из Пензы? Где свое кладбище у московского художника из Баку или московского поэта из Ташкента?

– А че? - хрипит он с того конца деревни. - Лехе можно, к Лехе друг приехал!

Ковыляя в мою сторону, он зачерпывает левым сапогом невидимые лужи. Из кармана торчит бутылка. Забравшись ко мне на пригорок, он садится на корточки. Раскачиваясь, закуривает. Мы молча смотрим, как на поле выползает вечерний туман - длинными войлочными косами. В тумане бродит лошадь, но отсюда видно только ее голову и круп. Верхушки деревьев на розовом небе постепенно сливаются в черную строчку, набранную готическим шрифтом. Зрелище невероятно картинное, эталонное, сошедшее с экрана - и в то же время натуральное, с комарами и запахами, Лехиными хрипами и далеким стуком карьера. И от всего этого, несовместимого и вместе с тем наглядного - и от избытка кислорода, конечно, - голова кружится.

– А че ты один-то? Че без друга? - Я невольно перенимаю его интонации.

– Порнушку смотрит. - Леха щурится на лес. - Поставил на видео.

Он оглядывает меня, подталкивает:

– Сходи посмотри, че ты…

Я никогда не был в избе у Лехи и потому иду, конечно. Я готов к худшему, но нет, в избе натоплено и чисто. Никакого алкоголического разора, только след общей скудости, истонченности, «застиранности» жизни лежит на всех предметах. За печкой в кухне возится Лехина мать. То, что Леха живет со старухой-матерью, я узнал совсем недавно - в деревне ее было совсем не видно. Да и Лехино прошлое я тоже узнаю по обмолвкам, фрагментам. Работал в Волочке на заводе, пока тот не закрылся; когда пропил все, что имел в городе, перебрался к матери на ПМЖ («пока мать жива») - где и живет. Это вариант в деревне самый распространенный: можно пить не работая, пока есть материнская пенсия (баклашка спирта стоит полтинник, закуска растет в огороде, дрова стоят в лесу бесплатно - что еще?). Если мать пьет вместе с сыном, шансы на выживание у них равные, то есть равно минимальные. Если не пьет, сын погибает раньше.

Из комнаты налево, действительно, долетают недвусмысленные крики и стоны. Я отодвигаю занавеску, вхожу. Никого - только перед телевизором, где содрогаются части тел, стоит пустой стул. Опускаю занавеску, тихо выхожу на улицу.

– Понравилось? - Леха сидит в той же позе, но уже по колено в тумане.

– Хороший у тебя друг.

– Надежный, - соглашается он.

– Как зовут?

Утром, слезая с кровати, опускаешь ноги в выстуженный, обжигающий воздух - первые заморозки. Но с вечера я набил лежанку дровами, и теперь они, легкие и высохшие, занимаются от первой спички. Печка топится, можно не вставать, полежать еще - пока не нагреется. Но вставать надо, ведь сегодня мы едем за Люськой. Так мы решили, дачники, - поселить в деревне Люську, поскольку в этот раз на зиму в город съедут все, кроме Лехи, а оставлять на Леху лошадь (да и вообще оставлять Леху) опасно. А Люська - баба надежная, умелая. Непьющая. У себя в деревне ей живется не очень, поскольку функции одинокой бабы - давать в долг на водку или наливать самой - она выполнять не хочет. Вот мы и предлагаем ей перезимовать у нас, где никого, тихо.

– Вот разве что Леха… - говорю я.

– Со скотиной язык имеется…– серьезно кивает Люська.

Я вопросительно смотрю на соседа. Когда Люська ныряет в подпол, тот рассказывает, что в прошлой жизни она была скотницей, то есть работала кнутом и окриком. И что алкаши ее побаиваются.

– Проблем не будет, мальчишки, - из подпола высовывается кудлатая голова.

И «мальчишки» перевозят ее кота и транзистор, десяток цветочных горшков и кастрюли, валенки и лыжи. А Люська едет следом на своем антикварном велосипеде.

– Люсь, посуда. - Я открываю створки, показываю. - Пользуйся.

– У меня свое, мальчик, - что ты.

В сенях на лавке выстраиваются банки с соленьями. На окна и печку Люська вешает пестрые занавески, в избе сразу становится уютно. Настольная лампа, абажур. Цветы на окнах.

– А ну! - замахивается в окно.

Леха отскакивает и, злобно бормоча, уходит.

Глядя, как ловко и аккуратно, деликатно обустроилась Люська - с какой легкостью принимает на себя такую обузу, зимовать в чужой избе, пасти чужую деревню - как неловко ей оттого, что мы все еще сомневаемся в правильности того, что делаем, - мне вдруг приходит в голову, что перед нами, возможно,праведник. Тот самый, без которого не стоит село. Только такой вот, заемный. Арендованный.

В последний перед отъездом день сосед-старожил решает покатать меня по окрестным деревням. Конечная точка - Федоров Двор. От нас туда километров двадцать, но по развороченным «тонарами» дорогам на это уйдет часа два. «Если вообще проедем…»

Дорога - две залитые водой ямы, где отражаются трава и макушки елей. Сосед перебирает рычажки в машине, как четки. И джип медленно, но уверенно карабкается. Мы встаем посреди огромной лесной прогалины. На взгорье лежит полоска леса. В траве несколько сосновых рощиц, как будто лес вокруг вырубили, а про эти сосны забыли. Постепенно глаз различает спрятанные в соснах курганы высотой метров около пяти-шести. Всего их пять, правильной формы - равнобедренный треугольник в разрезе. Кое-где курганы подкопаны.

– Зря старались. - Сосед закуривает. - В девятом веке сжигали, а не закапывали.

Я смотрю на серое низкое небо, и как волнами колышется сухая трава. На приземистый мрачный лес, торчащий из-за пригорка. Мне не слишком верится, что у такого пейзажа - у этой невзрачной неуютной холодной земли - может бытьтакое прошлое. Однако оно есть, и от этой мысли - и от сознания того, что рядом теперь есть и моя изба, мой кусок земли, - на душе становится радостно и страшно.

Пригорки сменяются балками, холмы сбегают в самые настоящие ущелья. Я не верю глазам - на дне одного такого ущельица течет меж влажных валунов абсолютно горная, мелкая и ледяная, речка. Таких полно на Алтае, Кавказе - но здесь? Выше по течению в кустах полощет белье женщина. Сосед гудит, она поднимает голову, улыбается. Мы едем дальше. Деревня Федоров Двор забралась на макушку лысого холма. Склон подкатывает к нам по-театральному внезапно, как декорация на колесах. С третьей попытки, по спирали, мы, наконец, поднимаемся.

Я выхожу из машины, озираюсь - и медленно сажусь на мокрую траву. За ущельем один за другим - холмы. Красные, желтые, зеленые (клен, береза, ель - осень!) - они лежат, как на картинах у Рериха, насколько хватает взгляда. До горизонта. Над холмами низко ползут сливовые тучи. В разрывах между ними бьет солнце, отчего холмы попеременно вспыхивают, как бывает, если на сцене в театре пробовать свет. Но с Осветителем, который поставил свет в этом спектакле, соревноваться бессмысленно, разумеется.

Я ловлю себя на ощущении, что впервые за много лет вижу красоту, которая для меня - как бы это сказать? - небезосновательна. Потому что эта красота является частью реальности, живущей не только в настоящем времени - как все, виденные мной доселе, красоты мира. Именно эту реальность я приобрел вместе с избой - за бесценок, как и положено самым удивительным вещам в жизни. Именно в этой реальности сочетались вещи, неспособные уложиться в моем сознании еще год назад. И вот теперь это нелепое, неразумное, дикое сочетание - языческих курганов и обреченных на вымирание деревень, гималайских просторов и заброшенных кладбищ с мобильной связью на могилах, этих алкоголических сумерек, где блуждают целые села - и людей вроде Фоки и Люськи, благодаря которым эти деревни еще не до конца померкли, вымерли, - именно это сочетание разбудило во мне то, что я мог бы назвать ощущением прошлого. Помогло мне найти, включить его. Активизировать. Возможно, это ощущение иллюзорно - не знаю! Но даже если это так (а это, скорее всего, так) - мне хочется не терять эту иллюзию как можно дольше. Сохранить, растянуть ее - поскольку другой иллюзии, настолько глубокой и бескорыстной, у меня еще не было. Ведь лучше считать себя усыновленным полузабытой деревней - считать своим заброшенное кладбище, - чем жить без прошлого или с тем прошлым, которое за тебя придумают те, на горке. Потому что это, спущенное сверху прошлое, будет уж точно не в мою пользу.

Кстати, этот процесс идет быстрее, чем кажется.

Мы жили в городе, а на лето уезжали к бабушке в деревню погостить. Каждый раз я с нетерпением ждала того момента, когда собирались чемоданы со всеми необходимыми вещами для долгой поездки на поезде. Уже само путешествие казалось мне чем-то необыкновенным: под стук колёс забывалась суета городской жизни, а за окном поезда открывались неповторимые пейзажи, на которых горделиво выступали тонкие берёзки и вечнозелёные сосны.

Глубинка встречала нас пьянящим запахом гор, испещрённых таинственными пещерами, смешанным лесом и полянами, полными цветов. На сердце становилось легко и непринуждённо, душа радовалась пению птиц, шелесту зелёной травы, голубому небу, в котором парили белые, как сахарная вата, облака… Начиналась деревенская жизнь.

Утро в деревне воскрешал крик петуха. Из окна избы был виден сосновый бор, манящий погулять. Наскоро одевшись, я бежала в этот лес с кружкой в руках, чтобы собрать свежей земляники. Когда кружка становилась полной, довольная и счастливая, я отдавала её бабушке. Мы садились пить чай из самовара. Ягоды всыпали в кружку с чаем. Бабушка радовалась новому дню и строила планы. Испив чаю со свежими пирогами и ягодами, я шла в огород полоть траву. Пару часов кропотливой работы и грядка становилась чистой, сорняков как не бывало. Затем с сестрой мы приводили в порядок стайки, в которых ночью отдыхала корова. Дел всегда было так много! Но мы старались успевать всё, что было намечено бабушкой на день.

Прибравшись в стайках и пообедав, мы снова уходили в лес, чтобы насобирать грибов. Минуя могучие сосны, мы уходили вглубь берёзовой рощицы, которая пряталась в сосновом кольце. Маслята встречались тут и там, укрытые прошлогодней листвой. То маленькие, то большие грибы не ускользали от внимательных детских глаз. Встречались на пути и синявки, и подберёзовики, которые приносили необычайную радость: красивые грибы на бело-серых полосатых ножках со светло-коричневыми шляпками казались шедевром природы.

Краски леса были просто волшебными. Нежные зелёные берёзки шелестели на ветру, сосны деловито качали вершинами, а лесные птицы приземлялись рядом, едва не касаясь ладоней. Время в лесу пролетало быстро, а корзинки наполнялись свежими грибами.

Бабушка встречала нас на крылечке дома, радуясь грибам и веселью, которое мы приносили с собой. Пора было топить баню. Набрав по охапке дров из дровяника, мы дружно несли их в предбанник. Затем с шутками и хохотом, вооружённые вёдрами, мы бежали на колонку, чтобы накачать свежей воды из скважины. Дело спорилось быстро: и вот в баках уже полно чистой воды, а баню можно начинать топить. Бабушка тем временем, почистив грибы и картофель, готовила вкусный картофель с грибами. Она напекла ещё пирогов за время нашей прогулки по лесу и ждала деда с покоса. Мы аккуратно укладывали в печь дрова и разжигали огонь. Вот из бани пошёл дым. Ура! Часок-другой и в баньке можно будет мыться!

Вечером бабушка собиралась встречать бурёнку. Корова возвращалась с пастбища, а её хозяйка всегда переживала, как она погуляла. Бурёнка, целая и невредимая, мыча на распев и отзываясь на голос бабушки, шла домой с полным выменем молока. Бурёнка всегда узнавала бабушку по голосу и начинала постоянно мычать, словно рассказывая ей о прошедшем дне и своих похождениях. Загнав корову в стайку, бабушка немного успокаивалась. Задерживался на покосе дед. Она ждала его с минуты на минуту.

Дедушка вскоре приехал. Он ездил на покос косить траву на своём мотоцикле с люлькой далеко-далеко, в самую глубину леса. Дорога была нелёгкой: много преград встречалось на её пути. Бабушка всегда переживала за деда. Она боялась поломок мотоцикла в глухой чаще, где часто бродили медведи и лоси. Но на этот раз всё обошлось. Дедушка приехал очень довольный, только уставший.

Мы побежали играть на опушке леса, пока дедушка кушал и парился в бане. Поздно вечером, утомлённые весельем, мы вернулись в дом, где всё готовилось ко сну. Бабушка всегда наливала нам по стакану парного молока перед сном. Счастливые, мы прятались в подушках и одеялах, ожидая нового дня.

На покосе

В середине лета наступала пора заготавливать на зиму сено для скота. Покос деда располагался глубоко в лесу. До него обычно мы добирались на мотоцикле вначале по асфальтированной дороге, а затем - по лесной, испещрённой большими колеями и лужами. Дед всегда ездил на покос на мотоцикле с пристёгнутой к нему люлькой. Частенько он брал с собой внуков и бабушку.

Наступило раннее утро. Мы собрались на покос быстро, надев несколько тёплых свитеров, штанов и резиновые сапоги. Верхней одеждой служила куртка – ветровка, которая защищала от дождя и холода. Заготовив провизию, бабушка собиралась с нами. Она всегда садилась позади дедушки, крепко прижавшись к нему, а мы размещались в люльке.

Дорога по асфальту была долгой. Постоянные спуски и подъёмы в гору, которые её сопровождали, иногда закладывали уши. Мимо проносились берёзки и сосны. Ехать было весело. И вот он, долгожданный въезд на лесную дорогу, с которого всегда начиналось всё самое интересное.

Дедушка сбавлял скорость. Мы ехали и видели вблизи могучие сосны, которые словно приветствовали нас, кустарники и низкие деревья, скрывавшие в своих корнях норы лесных зверьков. Вдруг дедушка остановился. Его мотоцикл спугнул стаю крупных птиц. Птицы были настолько большими, что не смогли оторваться от земли и побежали по ней врассыпную. В дедушке проснулся инстинкт охотника. Он соскочил с мотоцикла и побежал ловить лесных пернатых. Птицы были хитрыми: они быстро попрятались и слились с землёй. Дедушка сколько не смотрел по кустам, так и не смог их обнаружить. Немного расстроившись, дедушка снова сел за руль. Мы поехали дальше.

Вот мы миновали кристально чистый ручеёк и въехали на огромную поляну. Дедушка остановил мотоцикл на самой её окраине рядом с потушенным в свой последний приезд костром. Разгружались мы недолго. Быстро развели новый костёр и поставили кипятить чай.

Дед уже точил косу, а бабушка доставала провизию. Дед отправился в поле. Издалека только доносился лязг косы. Мы искали дрова в лесу: костёр необходимо было периодически подтапливать, да и бабушка хотела приготовить картофельный суп. Она прихватила с собой банку тушёнки и картофель. Насобирав дрова, мы отправились к ручью, подле которого росла черёмуха. Прихватив с собой корзинки, мы решили насобирать ягод, из которых бабушка потом сделает вкусное варенье.

Собирая ягоды, мы поглядывали по сторонам. Вокруг было очень красиво. Из-за кустов доносилось урчание ручейка, рядом летали бабочки. Вот траурница пролетела мимо, взмахивая чёрно-коричневыми крыльями с бело-кремовой каёмкой по их краям… Вот приземлился на цветок павлиний глаз с сиреневыми глазками на крыльях с чёрными точками вместо зрачков, в центре которых светились белоснежные кружки. Жёлтый махаон лишь деловито пролетел мимо, размахивая большущими крыльями-опахалами. От такой красоты кружилась голова. Рядом неприхотливо росли колокольчики и ромашки, пахло свежими травами.

Через некоторое время корзинки были полны ягод, и мы отправились назад. Возле костра сидел опечаленный дед с бабушкой. Когда он косил траву, он нечаянно обнаружил логово пчёл, которые, почувствовав опасность, начали атаковать его. Не медля, дедушка покинул покос. Теперь он, немного покусанный пчёлами, пил чай с выпечкой, чего-то выжидая…

Дедушка, испив чаю, снова взялся точить косу. Приготовив её, он неспешно отправился к месту, с которого ему пришлось уйти. Через несколько минут дедушка вернулся с сотами лесного мёда в руках. Нашему счастью не было предела! Лесной мёд был таким вкусным!

Бабушка уже успела начистить картофель. В котелке бурлила кипящая вода. Совсем скоро суп, сваренный на костре, был готов. Хорошенько покушав, мы снова отправились за дровами, а затем начали собирать зверобой, росший по окраинам поляны. Эта трава издревле была известна своим чудотворным выздоравливающим желудок действием. Поэтому мы старались запастись ею, а дома потом сушили на веранде. Насобирав траву, мы возвращались к костру. Бабушка с дедом уже готовились ехать обратно домой. Основательно собравшись, мы отправлялись обратно, довольные, счастливые и немного уставшие.

Михаил подошел к автомату и начал набирать заказ. На весь пустой зал разнесся рев машины, и Мише стало немного стыдно и некомфортно. Гражданин полицейский как-то странно посмотрел на него, будто тот сделал какое-то правонарушение, и мальчик решил не смотреть в его сторону. Он перевел взгляд на старушку, которая мило ему улыбалась.

Старушка была совсем дряхлая. В каждой ее морщине были видны целые отрезки жизни, и это пугало мальчика. Он не часто задумывался о своем будущем, не думал о том, что принесет в эту жизнь, что после него останется. И он почему-то надеялся, что от этой милой бабушки останется хоть что-то по-своему значимое.

От созерцания женщины Мишу отвлек звук автомата о готовности напитка. Хотелось бы назвать его кофе, но язык не поворачивался. Миша же обжег свой горячей жидкостью, и хотя кофе не был так ужасен на вкус, лицо мальчика сжалось и стало похоже на изюм.

Кофе уже остыл, на донышке осталось совсем немного, и Миша выкинул его в мусорное ведро. В это время, как раз объявили о том, что электропоезд до Москвы прибывает третьей платформе по правой стороне.

В одиннадцать двадцать одну Михаил зашел в электропоезд и сел в центре вагона на одном из мест у окна. На улице не было ничего видно, но было уютно, и в голову полезли разного рода мысли.

Почему-то снова вспомнилась эта старушка. Ее внешний вид был настолько стандартен, что мальчик удивлялся, что и правда такое бывает. Наверняка у нее есть дети и внуки, которые так же редко, как и он сам, приезжают к ней навестить. Стало жалко ее, и Миша подумал о своем дедушке, чтобы прогнать эту мило улыбающуюся грустную старушку из своих мыслей. О деде думалось куда легче. Сразу воспоминания нахлынули на него: как они валялись в стогах сена, как дед возил его в телеге, запряженной лошадью по имени Радуга, как дед Коля возил его на рыбалку, и как Миша после этого заболел, а баба Нюра отпивала его горячим чаем с медом и вареньем. Вспомнилась и охота, и как они грибы собирали, и как в речке купались в том же лесу.

Холодная ночь пугала своими тенями и звуками. С вокзала виднелся лес. Миша постоял немного на платформе, «распробовал» местный воздух и, подхватив сумки, направился к дедовскому дому. Дорога была освещена фонарями лишь частично, что придавало особый шарм, и, думая об этом, мальчик ускорял шаг. Подойдя уже практически к самому дому, он позвонил своему деду и сообщил, что уже подходит к воротам. Минуту спустя, калитка приоткрылась, и из нее выглянула черная голова, а точнее ее силуэт, затем вышло и все тело – дед Коля. Увидев своего внука во мраке, Николай не сдерживаясь, понесся с криком «Мишка!» прямо на мальчика.

И тут как проникнется он этим духом, как вдохнет поглубже, улыбнется, кинет сумки, и так же побежит навстречу деду с раскрытыми руками, крича «Деда!». Двое соскучившихся обнялись и расхохотались, Николай целовал в висок внука, а тот в свою очередь крепко обнимал того за шею. Из-за смеха и крика в соседних домах зажегся свет, а из-за калитки выбежал еще один силуэт, только более полный и в фартуке.

— Разорались тут, горлопаны! А ну-ка живо в дом, ночь на дворе!

Миша отлепился от деда и побежал к тете. Так же обнял ее, поцеловал в щеку, та расхохоталась еще громче, чем сам Миша с Николаем, и получил ответные поцелуи в щеку.

Затащив в дом сумки внуки, брошенные прямо на дороге, Николай стал расспрашивать его о том, как живет, как здоровье, как учеба, как мать, и про невесту не забыл. Нюра поставила чайник на плиту и погнала Мишу в растопленную специально к его приезду баню, а когда банные процедуры были сделаны, все трое сели пить чай с печеньем и блинами, самыми вкусными блинами.

Пока Миша рассказывал старикам о жизни в городе за эти пять лет, стараясь ничего не упустить, на кухню забежал здоровый полосатый кот по кличке Матрас. Обнюхав гостя и, видимо, узнав, он запрыгнул к нему на коленки и замурчал. Миша погладил любителя сметаны и со словами «Уже первый час ночи» отправился спать.

В доме лишней кровати не было, а Николай и Нюра были против того, что мальчик спал на диване, поэтому было решено отправить Михаила на чердак в баню, где было тепло, и стояла старая кровать. Перетащив все нужные сумки туда, Миша снял штаны, а потом подумал, и снял футболку тоже, оставаясь в одном белье. Недолго думая, он забрался под одеяло, и, смотря уже чистое звездное небо в окно бани, уснул.

Рассказы, со слов моей бабушки, и события, её касающиеся.

Хочу сказать то, что бабушка по маме, чувашка по национальности, жила в деревне очень-очень бедно, с бабушкой и дедом по папе не дружили (они были вполне обеспечены по тем временам, почётные жители деревни, на досках при въезде) и даже как-то друг друга недолюбливали. Сам я всегда гостил у папкиных родителей и могу сказать, что даже как-то был сам настроен против бабули, о которой сейчас речь. Разделю истории по названиям, как я сам для себя их и назвал. Разумеется, пишу от лица рассказчика, то есть бабули.

1. Кум
Зимой дело было, на Святки. Пошли мы гадать в баню с девками на жениха – в стакан смотрели. Ничего не увидели, но и гадали до полуночи, стакан с водой вылили и пошли в дом. А мужики, отцы да дядьки наши, собрались и баню как раз топить. Пошёл отец Машкин, Алексей, первым и через малое время слышно, как орёт матом, бежит, забегает в дом – сам белый весь, дышит, как рыба на воздухе, к нему все сбежались, что да как, что случилось. Отдышался, успокоился и рассказывает: “Захожу я в баню, а там кум сидит уже на верхнем полку. Спрашиваю:
– О, а ты как тут? Чего ты сразу в баню, а к нам и не зашёл?
– Да, несподручно мне – помоюсь и домой пойду. А давай-ка жару поддадим?
Я говорю:
– Давай.
И тут он берёт черпак, и рука вытягивается к самой каменке с полка (расстояние около 2 метров – прим. автора) и начинает по камням черпаком скрести, и ржёт как конь, вот меня и вынесло оттуда”.
Кто это был? Банник, или мы гаданиями кого затащили – не знаю. Но в баню никто так и не пошёл тогда.

2. Приятель
Славка с Женькой не ладили в деревне. В армию их вместе призвали, одногодки. Их по разным частям и распределили. Женька-то вернулся и вот что поведал.
“Приехал я на поезде в город под ночь, а до деревни-то часа четыре ходом от вокзала, радостный, места родные – и подумал, дойду пешком. Иду, улыбаюсь, решил срезать через поле и слышу, кто-то сзади догоняет, бежит. Остановился, приглядываюсь – Славка. Думаю, ну тебя тут не хватало ещё, а он улыбается, подходит и говорит, мол, ну что, пойдём домой. Идём, разговорились, о службе говорим, байки травим, как дембель ждали, а мне и как-то непонятно, что-то не то, а понять не могу. Доходим до поворота на деревню, а он:
– Знаешь, я переехал на самом деле, я дальше пойду, ты там всем от меня передавай. Давай Женька, приходи.
И разошлись. А потом думаю, куда приходить-то? Адрес не сказал, но так душевно поговорили, что даже и обиды давние все на нет сошли».
На самом деле Славку застрелили за два месяца до окончания службы. Постовой в армии вроде как не понял шутки, и получил Славка очередью три пули. Женька и сам не верил, пока на могилку не пришёл. Говорит, и шаги слышал, да даже пыль от ног поднималась, а потом только понял, что не так было – в одежде, говорит, он деревенской был, в какой я и привык его видеть.

3. К худу
Сидела я на кухонке, картошку чистила. Молодая ещё, одна в избе была. И тут выходит ко мне огромный мужик из комнаты, мохнатый, бородатый, а я глаза и отвела сразу. Сижу, смотрю в ведро с картошкой, и он стоит, а мне бы и побежать, а страшно – всю как сковало, и вдруг пришибёт. И понимаю, что нечистый, нутром чувствую. И тут, как в голове мысль сама всплыла, что надо узнать что-то и спрашивать надо: “К добру или к худу?”
Я, глядя в ведёрко и шепчу: “К добру или к худу?” И он, таким басом: “К хууууудууу”. Мамке рассказала, а она и так и сяк, переволновались все, но так ничего плохого и не произошло.

Эта история уже произошла со мной непосредственно, поэтому от моего лица.
4. Хаяр
Накупался как-то я в пруду до одури. Знаете, это когда детям говорят: “вылезай, уже губы синие”. Мне тогда было лет 12. И вот после купания мне стало плохо. Разболелась голова, тошнит, хожу, мучаюсь – тошнит сильно, а нечем – только слюни капают. Моя мама уже в город собирается, чуть ли не в скорую звонить думает, и приходит бабуля, смотрит на меня, и тут состоялся такой разговор:
Бабуля:
– Да в нём же Хаяр.
Мама:
– Ой, мам, перестань, автобус через 40 минут – мы поедем в больницу.
Бабуля:
– Серёжа, иди-ка сюда, купался, да? Вот в тебя там Хаяр и залез.
(Тут мама уходит и мне кивает, чтобы с бабулей сел, а сама уходит).
Я:
– А что такое Хаяр?
Бабуля:
– Это дух. Плохой дух. Сейчас я тебе пошепчу – он и выйдет.
(Начинает в ухо шептать что-то по-чувашски – я вообще ничего не понимаю).
Бабуля:
– А теперь кашляй.
Я:
– Я не хочу кашлять.
Бабуля:
– Кашляй.
(И тут меня начинает просто в куски рвать от кашля, полминуты точно кашлял так, как при приступе во время бронхита, а бабуля дальше шепчет, пока я прокашливаюсь).
Бабуля:
– Ну вот. Хаяр вышел и назад в воду ушёл.

И в этот момент я просто был сражён. Ни боли, ни тошноты. Просто – как обычно – полный сил и мальчишеского задора.
Даже сам не знаю: то ли внушение, то ли и правда “плохой дух”.

Приветствую, Вас читатели блога!

Акромя собирательства анекдотов и всевозможных прикольных фраз, афоризмов и высказываний, я давненько коллекционирую смешные, забавные случаи из Жизни. Раньше записывал их на бумагу или держал в памяти, но теперь появилась возможность публикации для широкого круга читателей блога.

Предлагаю Вашему вниманию два рассказа из деревенской жизни. В какой деревне, в каком районе происходили события, - затрудняюсь ответить, - мне это самому рассказали, я лишь произвёл литературную огранку. Первый рассказ о странном, загадочном дачнике, что завелся возле деревни. Второй юмористический рассказ о влиянии непечатных слов, которые обычно не произносятся при женщинах и детях. Итак, читайте!

Несолидное дело

Деревня у нас небольшая. Раньше, конечно больше была, пока в начале лихих девяностых демократично не вышла из состава колхоза «Красный овощевод». А как вышла, так в упадок и пришла. Молодежь разъехалась, мужики, что попроворнее в город подались, остались одни старики и бывшие колхозные пьяницы.

Казалось, всё – капут. Но нет. Случилось обстоятельство, которое немного продлило деревеньке существование. Вначале тех же девяностых проезжал мимо наших мест то ли депутат, то ли генерал, то ли бизнесмен, то ли новый русский, то ли бандит, то ли начинающий олигарх, - одним словом состоятельный в денежном отношении мужичок. Понравились ему наши места, и решил он построить себе дачку.

Закипели строительные работы. Сначала строили солдаты, затем их сменили представители народов Средней Азии. Деревня ожила: старухи продавали строителям-ударникам самогон, а мужики таскали со стройки различные стройматериалы. Стройматериалы пропивали или использовали для ремонта хозяйственных построек. Жизнь в деревне кипела.

И вот дачку построили. Строительство вышло неплохо: три этажа, две спутниковые тарелки и двухметровый кирпичный забор с железными воротами. Но как то неказисто и одиноко смотрелась новостройка среди почерневших, покосившихся хат и полуразрушенных курятников. Строители разъехались, местные мужики пропили последний цемент, песок и обрезки труб. Жизнь в деревне опять замерла.

Хозяин особняка появлялся редко. В основном приезжал в пятницу вечером, скрывался за забором из красного кирпича, вел себя тихо и незаметно, ни с кем не общался, а в воскресенье вечером опять уезжал в город. Весной в половодицу он вообще не приезжал, особенно после случая, когда в луже затонул его джип-внедорожник. В народе ходили всевозможные слухи о неизвестном загадочном обитателе.

Однажды, перед Майскими праздниками, произошел невероятный случай. Железные ворота неожиданно открылись, и из них вышел сам хозяин. Причем вышел не один, а с тачкой груженной хворостом и ветками. Хворост и ветки были аккуратно свезены к лесу, что находился в шагах тридцати от дачи. Затем, ситуация повторилась, - видимо загадочный обитатель на своём участке всерьёз занялся обрезкой деревьев.

Местные мужики смекнули: а что если подсобить? Может за работу перепадет пару бутылок? В очередной раз, когда хозяин вышел с тачкой, к нему подошел простой деревенский мужичок по имени Афанасий. Стесняясь, Афанасий, сказал, что нехорошо такому солидному господину в одиночку делать такое несолидное дело, а также намекнул, что всего за четыре пузыря и пол батона колбасы бригада высококвалифицированных специалистов сделает за него всё наилучшем образом. Хозяин отнесся с пониманием, сказав, что ему порядком надоело возить тачку к лесу, а веток ещё много.

Он скрылся за тяжелыми железными воротами. Через полчаса ворота открылись и из них выехал черный джип-внедорожник… Сзади к джипу была прицеплена, уже известная, тачка, груженная хворостом и ветками. Внедорожник газанул и резко затормозил у леса…

Могущество непечатного слова

Деревня наша находится в живописном местечке средней полосы страны. Вокруг лес, речка, озерцо и чистый воздух. Старожилы помнят, как в старые времена приезжали в наши края художники с целью запечатлеть природу для последующих поколений, пока те еще не испортили её благами цивилизации.

И сейчас приезжают, но только не художники-живописцы, а городские, - простые городские обыватели. Приезжают не с целью создать творение живописи, а с целью, как бы сказать помягче, - расслабиться и отдохнуть на лоне Природы, залить в себя избыточное количество всевозможного алкоголя, чем-нибудь его заесть и свалиться поспать на бренную землю.

Деревенские по началу возмущались непристойным поведением городских. Но потом стали извлекать выгоды из такого положения. Выгоды заключались в продаже отдыхающим самогона, сала, зелени, овощей, фруктов и других кушаний, которые было жалко выбросить, а собаки не ели. Дед Тромфимчук даже стал сдавать в аренду свою лодку, прося за услугу три пачки заграничных папирос. Деревня немного ожила…

Но одно обстоятельство сильно огорчало местных жителей. Дело в том, что городские повадились мыть свои машины аккурат возле озера. На это можно было бы не обращать никакого внимания, но по чистой водяной глади начали плавать маслянистые пятна, а рыба стала попахивать бензином. Да и самим не приятно, когда Природу загаживают.

Городских сначала просили по-хорошему. Уговаривали, объясняли. Но уговоры и просьбы на них не действовали. Каждый из отдыхающих считал своим долгом вымыть свою машинку у озера. Причем мыли в одном и том же месте, где был подходящий подъезд к берегу.

Местные стали применять физические и силовые методы уговоров, но и это не оправдало ожиданий, наоборот, привлекло в деревню толпы милиционеров, следователей и повысило активность местного участкового. Кроме того, сами блюстители порядка стали отмывать городскую грязь в деревенском озере. Положение деревенских казалось безвыходным. Но нет, вскоре был найден гуманный способ спасения экологической ситуации.

В один прекрасный выходной день самодовольный и уверенный в себе городской житель подъехал к озеру с целью помыть свою иномарку. Начал мытьё, краем глаза видит, что с пригорка к нему спускаются несколько местных жителей. Жители не бранятся, не ругаются, как это было прежде, а смеются, улыбаются и тычут в него пальцами. Это сильно удивило и обескуражило горожанина. Ещё сильней удивило его появление деда Тромфимчука с фотоаппаратом. Дед запечатлел процесс помывки автомобиля, самодовольного и уверенного водителя, а потом крупным планом заснял небольшую табличку, что весела возле импровизированной природной автомойки. Сделав снимки, Трофимчук рассмеялся, вслед за ним засмеялись остальные жители деревни.

Табличка появилась совсем недавно, но оказывала на местных магическое действие:- она превращала гнев и возмущение в смех. Да, вместо того, что бы возмущаться поведением городских, деревенские стали над ними просто смеяться. Так, что же было написано на сей табличке? Давайте подойдём и прочитаем…

Ой! Нет! Автор, зная, что его рассказ читают женщины, дети, филологи, учителя русского языка и литературы, просто затрудняется дословно передать написанный на табличке текст, поэтому решился опубликовать его вольный перевод, который лишь отдалённо передаёт смысл. Вот, что получается: «Здесь, человеки нетрадиционной сексуальной ориентацией, сразу после того, как их поиспользовали в неестественной форме с помощью коловоротов, перфораторов, коленчатых валов, твердого абразива другие человеки нетрадиционной сексуальной ориентацией, подмывают свои (прилагательные, не переводятся) средства передвижения. Примечание: средства передвижения сделаны из фекальных масс, покрытых другими естественными выделениями, наличие фекалий прямо пропорционально уверенному выражению лица обделенного умом.»

Перевод получился большим, хотя на табличке было написано меньше. Но зато, мыть машины у озера городские перестали. И до сей поры не моют. Вот она сила непечатного слова!